Автор пьесы: Михаил Волохов

Режиссер Андрей Житинкин

В ролях: Сергей Чонишвили, Олег Фомин

Продолжительность:  1:2з

Это спектакль двух актеров; одна ночь дежурства двух охранников в морге времен позднего социализма стала для них ночью решающих исповедей. Драматург М. Волохов называет вещи и явления своими именами, применяя обратный анекдоту прием: его герои разговаривают между собой без всяких словесных подмен, открыто используя мат там, где традиционно литераторы в лучшем случае ставили отточие. С помощью мата, языка-символа, в пьесе обозначается вся сложность и иррациональность бытия двух неприкаянных «совков». Двух ли? За их судьбами легко проглядывается лживость и, внутренние противоречия и столкновения целых «поколений советских людей», которым прочили «жить при коммунизме». Очевидны экзистенциалистические переживания автора и его героев. Забота, страх, решимость, совесть и, главное, смерть – в этих координатах, прежде всего, драматург строит сюжет пьесы и конфликт двух ее героев.

Хотя слово «конфликт» слишком однозначно, чтобы передать сложные взаимоотношения двух циников-вохровцев – Аркадия и Феликса, включенных в «борьбу и единство противоположностей». Они и ненавидят, и любят друг друга, готовы на продажничество, обман, предательство, но не могут обойтись один без другого в момент истины, когда решается извечный вопрос жизни и смерти. Мечты и кошмары этой дерзкой пьесы – это мечты и кошмары как бы нового «человечества», созданного на руинах старого мира. В конце семидесятых годов – эпохи развитого социализма – эти «фантазмы» не оставили после себя ничего, кроме порушенной утопии и отчания. И в этом мире, откуда исчезла всякая надежда и всякая мораль – единственным способом общения остается лишь взаимная агрессия и взаимное унижение. Йорг БАРЕЙС, «Остшвайзер», Швейцария: Волохов пишет для того, чтобы слова в его пьесах непременно произносились, «игрались». Без этой «игры» он труднопредставим. (Интересно, что герои его пьес сами все время находятся в состоянии игры, это театр в театре, действие, параллельное реальности и вовсе не обязательно с этой реальностью пересекающееся). Произведения Михаила Волохова живые, нервные, пульсирующие. Непричесанность их привлекает. Она чужда гладкописи многих других современных авторов, неважно – соцреалистов или постмодернистов. Гладкопись этих, других, в той расчетливости, с которой их пьесы написаны, выверенности «модных» акцентов, точно рассчитанных на их нынешнее адекватное прочтение. Несмотря на кажущуюся ироничность, Волохов более чем серьезен – патетичен, страстен. В отличие от современников, он не издевается или ерничает, а страдает и проповедует… Александр ШАТАЛОВ: В этой пьесе Волохов говорит также о нас. Бывший Советский Союз – государство, построенное на одних несбыточных иллюзиях. Но несмотря на то, что наша западная реальность иная – «Игра в жмурики» пронзает нас до глубины души. Театр Волохова – это фантастический реализм – великое исповедальное искусство о нашем трагическом, иллюзорном человеческом существовании, где бы и когда бы это существование на земле не происходило. Жерар ЛЕПИНУА: «Театр пюблик» (Франция), №116: «Игра в жмурики» по своей театрально-философской атмосфере напоминает «Служанок» Ж.Жене… В этой пьесе Волохов попытался показать антропологическое разрушение души и ума русского народа, совершенное советским тоталитарным режимом. И несмотря на всю свою кажущуюся безысходность, пьеса поражает жаждой жизни, здоровым смехом, человеческой нежностью, что позволяет заключить, что Россия, которую являет в своей пьесе Волохов, и которую пытался уничтожить «коммунизм» – словно сказочная птица Феникс каждый раз восстает из пепла на всех «убийственных» жизненно игровых поворотах этой реальной и в тоже время фантастической пьесы. Из доклада профессора Жерара АБЕНСУРА, прочит. в институте Иналько, Париж, на интернациональном коллоквиуме: «После просмотра спектакля «Игра в жмурики» в постановке Бернара Собеля – несомненно одно – Михаил Волохов принадлежит к плеяде писателей, пишущих очень сгущенными метафоричными красками, который никогда не набрасывает узды на свое воображение в виде комплекса или самоцензуры. Автор, который пишет о том, о чем другие только думают, но никогда не формулируют. Оливье ШМИД, «Ле Монд», Франция: «Игра в жмурики» – это трагикомическая история современного русского, да и западного Гамлета. В моем спектакле не случайно возникла гамлетовская флейта, а знаменитый Собель в Париже поставил «Игру в жмурики» буквально в Шекспировских эпических координатах. Причем он нашел полтора миллиона долларов, чтобы поставить «Игру в жмурики» и в составе русской классической трилогии: от «Вишневого сада» Чехова до «Марии» Бабеля. Авангардизм Волохова состоит в том, что он, впитав в себя школу западного театра абсурда, оставаясь при этом глубоко русским классическим писателем, – не занимается в отличие от прочих современных литераторов, диагностикой окружающего зла, а просто встраивает это наше зло в структуры Мировой Фатальности, доводя до абсолюта завет Станиславского о правде жизни. Андрей ЖИТИНКИН, режиссер: Драматург, писатель, поэт, сказочник, теоретик театра, мыслитель Михаил Волохов весьма известная фигура, как в российских, так и в европейских элитных театральных кругах – достаточно сказать, что он был дружен с самим Эженом Ионеско. Что написал этот еще вполне молодой автор, пьесы которого с неизменным успехом играли звезды Парижа, Германии, Швейцарии, которого в Москве с таким большим «скандалом» поставил Андрей Житинкин? В основном все авторы, как бы инстинктивно ощущая значительность его пьес, тем не менее соблазнялись очень поверхностными моментами, которые там разбросаны, но не самые главные – КГБ, гомосексуализм, уголовники, лагеря, блатной жаргон, мат. Если касаться темы мата, которая волнует буквально всех авторов статей – проблема далеко не простая – дело вовсе не в мате. Вообще названия вещей – слова человеческие – по сути представляют собой непознаваемые кантианские или бэконовские ноумены, а эти ноумены являтся только заглавием вещей, фасадом – они обозначают – как бы конвенционально, по договоренности между людьми – то, то и то. А на самом деле они обозначают некие непозноваемые сущности вещей. И мат является не более чем одним из этих ноуменальных феноменов. Мат является обозначением того, что вещи в «поврежденном» мире приобретают некую «поврежденную» окраску. Вот мат как раз является удивительно точным инструментом, с которым Волохов, очень активно и виртуозно обращаясь, передает весь этот мир, лежащий во зле. И этот мир терминами предыдущих эпох просто не ухватишь и не передашь – иначе он будет читаться как слащавая сказочка для детей. Я хочу совершенно по-новому взглянуть на мат в пьесах Волохова. Лично мне без объяснений ясно, что мат здесь привлечен вовсе не для эпатажа. И если этот эпатаж происходит – что же делать – его надо преодолеть, но это надо хорошо и ясно режиссерски преодолеть точностью всей постановки. Чуть не та точка зрения режиссерского «прочтения» пьесы, и мат выпирает. Просто те режиссеры, которые раньше брались за пьесы Волохова, слишком оказывались обычными людьми из обычного сообщества людей, для которых мат или сексуальные элементы является чем-то дразняще-запретным.

Ничего похожего не нашли...